Юмор и двусмысленности в «слове о полку Игореве» - Этнографический Донбасс
Menu

Юмор и двусмысленности в «слове о полку Игореве»

Юмор в «Слове о полку Игореве» [1] (далее — «Слово...»)... Возмож­но ли?.. Может ли произведение эпическое, да к тому же патриотическое включать элементы юмора? Похоже, мало кому приходило в голову го­ворить о юморе в поэмах, например, Гомера. Хотя почему бы и нет? Ведь гомерический смех (хохот, сверххохот) должен начинаться с хихиканья, со смеха, со смешков. А причина их вызывающая — юмор. Повторяя во­прос, может ли эпико-патриотическое произведение содержать юмор? Отвечаю: да, может. И содержит. В «Слове...» есть юмор.

Единственно В. Чивилихин со свойственным ему многословием в романе-эссе «Память» [2], персонифицируя автора «Слова...» (между прочим, с Игорем), упоминает о сатире (так, как именно, каким именно образом в «Слове...» автор хвалит князей, так, мол, не хвалят, а сатири­зируют). О юморе речи нет. Не было. Теперь есть.

Юмор — специфичен, он, его восприятие зависимо от исторического времени и места (географического), на котором (месте) в определенное время находится определенный человеческий контингент. То, что смеш­но, скажем, китайцу, жившему две тысячи лет назад, может быть вовсе не смешно современному французу, хоть он иногда и понимает, что это юмор. Верно и обратное, а также множество иных вариантов-комби­наций. Да хоть бы и одновременно живущими в одной стране, одной нацией юмор воспринимается по-разному. «Не смешно», — говорит на­чальник (русский, образование высшее) на остроту подчиненного (рус­ский же, образование тоже высшее) в его, начальника, адрес (ситуация почти невероятная, но возможная). А ведь в этом случае социально-эко­номически-политически-духовное соответствие может оказаться прак­тически полным, тождественным даже: один возраст, примерна равная зарплата (начальник небольшой, не исключено формальный, а не по должности занимаемой, да может, и вовсе не начальник, одни книги чи­тают, оба женаты и детей у обоих по паре, скажем, и проч.).

Впрочем, убеждать в том, что сказанное сказано с юмором — пустое занятие. Юмор — не наука, а искусство, и доказать здесь ничего невоз­можно. Нужно чувствовать и принимать. Или не принимать: как у кого с чувством юмора...

Но к делу, то есть к «Слову…». Однако сперва небольшое (весьма не­большое) отступление. Если классифицировать юмор глобально, то гра­даций может быть три (по мере возрастания степени издевательства над ситуацией или объектом): шутка, ирония, сарказм. (Вот и все отступле­ние.) Так вот, юмор в «Слове…» — это прежде всего ирония. Та ирония, что середина относительно юмора всеобъемлющего, юмора вообще. А здесь уже, может быть, и нужна аргументация. Попробуем.

  1. Начнем с зачина. Уже первая фраза, первая часть ее, иронична: «Не лЪпо ли ны бяшеть, братiе, начати...» Пора, значит, пришла начать. Не было, выходит дело, поры, не к месту раньше было о походе Игоревом горевать, а теперь вот самое время. И сколько же этого самого времени понадобилось автору, чтобы начать? Ясно, что сразу после событий, в «Слове…» описываемых, если не одновременно с ними, а то и раньше можно было бы говорить о том, что сказано, пусть и другими словами. Собственно поход Игоря на половцев занимает едва ли половину (кто считал?) текста. Без ущерба для политической сути «Слова…» описание полка (похода) Игорева можно заменить на любой иной не менее или даже более неудачный. Мало ли таких было? Вопрос риторический. Ста­ло быть, сказать сказанное автор (и не лишь «Слова…») мог и раньше. Только вот повод, видно, не случался. Или случался, но автора не трогал до поры. Известное дело, пока гром не грянет... Отсюда и ирония: мол, давно пора. Здесь автор иронизирует над собой. И над теми, кто молчал до него и с ним одновременно. Впрочем, эти замечания — излишни: чи­татель и без того понимает иронию автора. Ну, а если не понимает...
  2. Следуем далее за автором. А далее лебедь поет песнь, в числе про­чих, «храброму Мстиславу, иже зарЪза Редедю предъ пълкы касожьскы­ми». Заметьте, не победил, не поверг, не лишил жизни в поединке, даже не убил попросту, но зарезал. Аки тать в нощи. Вот каков храбрец. Взял да на виду у всех косожских полков (а свои-то где были?) зарезал Редедю, словно барана или козла. Должно, подкрался сзади либо же неожиданно порешил визави во время душевного разговора. Ну, пусть не душевного, но во всяком случае весьма спокойного, при относительно приятельской (а хоть бы и показной: что-то же они перед полками обсуждали и, ясное дело, не детей своих сватали) беседе. Пусть и при условно беседе, Мстис­лав, значит, схватил Редедю одной рукой за волосы, голову того запро­кинул и (другой рукой из-под полы или еще откуда выхватил) — ножом по горлу. Храбрый, одним словом, князь Мстислав Владимирович, Ярос­лава Мудрого братец. Правда, в летописи говорится о единоборстве князей, Мстислава и Редеди, о повержении первым последнего (второ­го) на землю, после чего (кстати, врага поверженного, благородства не проявляя...)... Так то в летописи, неоднократно редактированной. А хоть бы и был поединок. В чем храбрость-то? Не полк косожский Мситслав победил, не змея трехглавого (одноглавого, пусть бы), ничего особенно героического не совершил. Да, зарезал, одолел противника на обычном рыцарском ристалище, и еще неизвестно, насколько силен был Редедя (не исключено, колченогий, полуслепой, однорукий, даром что князь). Вот и вся храбрость. При том, насчет окружения Мстислава, насчет тех двоих, кому лебедь с ним вместе песнь поет, насчет старого Ярослава и красного Романа Мстиславича, о них все совершенно ясно: один старый (давний), другой красивый. Мстислав же храбрый. И не уж-то Ярослав старый или Роман красный никого в своей жизни не повергли, не по­бедили, неужели они не храбры были? Но храбрость достается одному Мстиславу. Ясное дело, с иронией. Однако достаточно уточнять, что и как (в смысле, с иронией или без), читатель и без подобных подсказок сообразит.
  3. Вот еще пассаж: «Збися Дивъ, кличетъ връху древа: велит послу­шате... и тебе Тьмутороканьскый бълванъ!» Ну, во-первых, Див, кото­рый сбился, свалился, сверзился и, тем не менее, кличет сверху древа. Значит, сорвался он, Див, с обычных для него нот, голос надорвав в кри­ке (клике). Но и упав откуда-то, Див, с высот свалившийся каких-то для пребывания ему свойственных, за верхушку дерева зацепился и орет. А во-вторых, болван этот самый, Тьмутороканский. Болван, он болван и есть: столб, идол, да и болван. Была ли, была ли во время писания «Сло­ва...», во времена «Слова...» писания, была ли (еще раз и еще не раз) двус­мысленность в поименовании «болван»? Или тогда болван — болван и только, равно как и нынче болван — всего лишь, но иначе, болван? Не знаем. Не узнаем. Так вот, обращается к нему автор «Слова...», слушай, болван, кому еще, как не тебе, болвану, слушать, когда все не болваны слушать не желают. Трудно сказать, повторимся (обещано же), была ли во время автора слова двусмысленность эта (болван — идол, болван — дурак)? Но мы-то читаем, мы (на «мы» логическое ударение) «Слово...» слушаем и вместе с болваном тем самым (да, тем самым) клич Дива с древа воспринимаем. Возможно, по-своему.
  4. А вот недоумение: почему, мол, Всеволод, брат Игоря, «забывъ... свои милыя хоти, красныя ГлЪбовны, свычая и обычая?» Речь здесь, Всеволода помимо, о жене его, Ольге Глебовне, красавице, хоте (люби­мой) милой. Блюла она, очевидно, какие-то обычаи (стародавние? ново­рожденные?) и привычки (свычаи) у нее, похоже, были ей свойственные. Что это за привычки? Какие они, обычаи, Глебовны, красавицы-хоти, милой жены Всеволода? Об этом нам ничего не известно. Только, долж­но быть, они, обычаи, да и привычки, хороши были чем-то, и следова­ло им следовать. Вот и привык к этим-то привычкам и обучился обы­чаям, не плохим, должно, Всеволод. И вдруг... Как отрезало. С ехидцей спрашивает автор «Слова...», ко Всеволоду обращаясь, почему, почему забыл? И ладно бы только их, но забыл он и: «чти и живота, и града Чер­нигова отня злата стола» обычаи и привычки, что, надо понимать, Оль­га Глебовна блюла. То есть, пожалуй, ее, Глебовны, традиции (обычаи и привычки) — суть отцовы (отца чьего? Всеволода? Глебовны? — не важно). А он, Всеволод, забыл о них, чтить их забыл. Их, но главное — Глебовны. Выходит дело, и хотю свою Глебовну князь Всеволод забывать стал быть. А уж это — похуже отцовых или какие там в виду имелись свычаи и обычаи — традиций забывание. Иронизирует, ехидничая, по поводу забывчивости такой автор. И в ехидстве, и в иронии юмор, со слезами, говоря словами автора «Слова...», сказанными о золотом слове великого Святослава, смешанный.
  5. Далее (не сразу же после, но сколько-то фраз затем) следует место, темным называемое: «За нимЪ кликну Карна и Жля поскочи по Руской земли...». Кто они, Карна и Жля? Об этом, о смысле этого осмысленного места темного, разговор отдельный, не здесь. Покарание, значит, кличет, и не жалость, а злоба (см. мою трактовку темных мест), стало быть, по Русской земле поскакала. И кара тут явно юмора безо всякого. А вот в этом скаче злобы, жалостью прозванной, юмор горький, горче вряд ли бывает: скоком жалость передвигается, перемещается: скакнула здесь, — жаль, скакнула там — тоже та же жаль. Или иная, но жаль также. Жалость, в общем, не повсюду, местами, куда скоч, скок ее пришелся. И скачки (на последнем слоге ударение) у жалости какие — неизвестно. Может, мелкие, от дома к дому, от человека к человеку, а может, от реки к реке, от дола к долу или даже от доли к доле. Смешно скачет жалость, горько и смешно. И смех этот, сквозь слезы, нормален. А что еще оста­ется? Волосы на себе рвать, голову пеплом посыпая? Так ни волос, ни го­ловы (пепла-то — вдосталь) не хватит. Потому — смех: иначе не выжить.
  6. А вот заключительная фраза золотого слова Святослава: «На ниче ся годины обратиша». Ежели буквально, то перевод может быть таким: в ничто эти времена превратились. Значит, нет их, времен вовсе, безвре­менье, стало быть, состоялось. Речь идет о времени, о временах усобиц. И Святослав (и автор «Слова...» с ним солидарен) считает, что жили-жи­ли, а выходит — зря. Зря жили, ни зачем, ни для чего, в ничто, в никак, в никуда. Смешно? Когда человек прожил жизнь зря — трагедия, когда страна — трагикомедия, ежели из зала на сцену смотреть не действу­ющим лицам трагикомедии. Вот он, смех гомерический по поводу, по причине зряшной жизни целой страны, поколения, что земное пребыва­ние свое потратило на войну никчемную, на не нужную никому, кроме, может, единиц, войну, на войну жизнь положивши. А уж противу Трои ли, противу ли территориально троих таких же никчемных, зазря жизнь проведших, — это-то не столь важно. Смешно лишь, что время идет, календарем числа-даты отсчитаны, часы воду переливают, пересыпают песок, тикают, но в пустоту ведь вода утекает, песок скопом старый окоп засыпает и тик — нервный, не временной. Думается, что финал золотого Святославова слова — идиома, которая на современном русском может звучать и так: времена нынче явно навыворот. Смешно. Смешно и груст­но. Горек юмор.
  7. По всему «Слову...» он, юмор, горек. Так, когда князь Изяслав Ва­силькович лежал на кровавой траве, пав от мечей литовских, кто-то (не он же себе сам, как по тексту можно понимать) «и с хоти ю на кровать и рекъ...», что, мол, дружину твою (Изяслава) птицы крыльями одели, а звери ей, дружине, значит, кровь полизали. Некто явно издевается над умирающим князем. И не просто издевается, а еще из кровати, где лежит с любовницей (не «с хоти ю», а «с хотею», с любовницей то есть), говорит эти слова некто. Кто? — вопрос другой (см. мою же темных мест трак­товку). Но ведь и автор «Слова...», в свою очередь, издевается над этим лежащим, который тоже, может быть, лежит в крови, если и не девствен­ной плевы, то в менструальной. А уж о дружине его, этого, кроватного говоруна, и речь-то не идет: вся дружина того — не жена, суть, дружина (жену бы по имени назвал, и цензор, пожалуй, в отличие от имени князя, ее имя не вымарал), дружина же лежалого — девка легкого поведения, которую он-то, аноним, и покрыл, и кровь которой полизал. Такой тон­кий, но и срамной, похабный почти, юмор.
  8. Дальше юмор повеселее да и поочевиднее. Прежде всего, когда Игорь готовится к побегу из половецкого плена, ждет побег: «Игорь спитъ. Игорь бдитъ. Игорь мыслiю поля мерит...». Ну, разумеется, что спать (спать), что бдеть (не спать) в ожидании побега — одно и то же. Спи — не спи, быстрее ничего не случится: время означено. Главное, не проспать. Потому Игорь и спит, бдя, и бдит, спя. И при том, и бодрствуя, и во сне (да не просто во сне, а во сне бдительном) Игорь пробегает, проходит, проезжает — мерит, словом, предстоящий путь, поля, степи. Тут уж откровенно весело автору «Слова...», который знает результат: побег окажется удачен. Неизвестно только, каково при том было Иго­рю. Вряд ли он веселился, побег ожидаючи. Кого не одолевают сомнения в делах бытовых? А уж о политических делах и говорить нечего. Разве лишь, если речь идет о тех (да и этих), с большим самомнением. Игорь не из таких. Мало ли, что «спала князю умъ похоти... искусити Дону ве­ликаго» (не юмор ли?). Жизнь его научила: не следует похоти потакать, одного желания мало. В общем, ждет, спит, бдит Игорь в неведении, как оно, как побег случится-получится. А автор «Слова...» тихохонько поте­шается над ним.
  9. К концу «Слова...», когда все складывается удачно, несмотря на то, что, в общем, ситуация не изменилась, а скорее, даже ухудшилась, для русичей ухудшилась, но сиюмоментно, сиювременно для Игоря вот сей­час найден выход из положения, в которое он попал, где оказался, и он же из него вышел с честью, пусть и относительно, вот тогда автор острит беспечально. И юмор его вложен в уста (штиль высокий, но, думается, уместный, в контексте обсуждаемого), юмор в диалоге между Гзой и Кончаком, рассуждающих о том, как удержать того же Игоря в повино­вении, обсуждающих ту самую ситуацию в мелкополовецком масштабе. Диалог такой вот (с авторскими, автора «Слова...», ремарками и далее с моим, автора читаемого сейчас текста, переложением).

«Млъвит Гзакъ Кончакови: — Аже соколъ к гнЪзду летить, соколича рострЪляевЪ своими золочеными стрЪлами. Рече Кончакъ ГзЪ: — Аже соколъ къ гнЪзду летитъ, а вЪ соколца опутаевЪ красною дЪвицею. И рече Гзакъ къ Кончакови: — Аще его опутаевЪ красною дЪвицею, ни нама будетъ сокольца, ни нама карсны дЪвице, то почнутъ наю птици бити въ полЪ Половецком».

Цитата длинна, но без нее никак: весь юмор именно в диалоге. Один (Гза) предлагает, поскольку Игорь (сокол) сбежал (к гнезду летит), его сына (сколича, соколенка) убить (расстрелять своими стрелами золоче­ными). Другой (Кончак) менее агрессивен и более умен: он предлагает женить (опутать) сокольца (сына Игоря, Владимира) на собственной до­чери (красной девице). На это первый (Гза) возражает, что, мол, ежели так, то не будет у них ни девицы красной, ни соколенка, о соколе уж не го­воря, и даже птицы поклюют (начнут бить) их (нас) в поле Половецком. Кажется, особенно ввиду клюющих птиц, комментарии не требуются.

  • И последнее. Безусловно, это юмор, шутка, острота, которую от­кровенно позволил сам себе подцензурный автор «Слова...», острота в адрес Игоря и земли Русской в адрес. Автор мог прежде заключитель­ного аминя сказать так, как сказал, зная, чем все (благополучно) завер­шилось. Пока благополучно. По такой вот возможности автор «Слова...» цитирует (а кого бы еще?) самого Бояна, который сказал (рек) когано­вой хоте (любимой, любовнице, любке — как хотите): «Тяжко ти головы кромЪ плечю, зло ти тЪлу кромЪ головы», — от себя добавив: ««Русской земли безъ Игоря». В общем, дура ты, дура, хотя (ударение на слоге пер­вом) коганова (см. мою интерпретацию темных мест в «Слове...»), дура ты, дура, земля Русская (не см. мою интерпретацию темных мест в «Сло­ве...» — нет там такого), когда без князя, пусть и такого безалаберного, как Игорь. Но уж какой есть. Какой князь, такая, впрочем, и земля.

В общем, соединяйте, сращивайте тело с головой, ее на плечи водру­жа, голову с телом случайте (случай-то о том и говорит), может, тогда и толк какой выйдет. Бестельная голова станет легендарной. О такой и поз­же будут сказывать в былинах (вспомните обработку сюжета в «Руслане и Людмиле» Александра Пушкина [3]), подчеркивая результат. О теле безголовом что-то и преданий припомнить не удается (разве что смут­ные упоминания у Марко Поло или у Плиниев-Страбонов-Геродотов, но то — далеко; в пространстве и во времени далеко). Это же тело безго­ловое, голова бестельная здесь и сейчас по земле Русской ходит-бродит. Соединись, объединись. Все.

Но ко «все» хочется добавить еще несколько слов. А поскольку хо­чется, то зачем себе отказывать, тем более что возможность такая есть. Вот они, слова эти. Когда я задумывал эссе про юмор в «Слове о полку Игореве», я полагал, что он, юмор, весел. В процессе же написания я все более и более убеждался (и убедился), что юмор в «Слове...» весьма отно­сителен. Он, юмор, в нем, в «Слове...», несомненно, наличествует. Толь­ко, как оказалось, в основном грустен он. Грустный юмор, смех сквозь слезы, радостный плач — подобными оксюморонами следует юмор в «Слове...» обозначить. Да и то ли (на «то» ударение логическое) юмор, о чем мы говорили? Возможно, юмор вовсе в ином. В иных пассажах, фразах, намеках. Мне юмор «Слова...» представился таким, каким я по­пытался его показать. А читатель может согласиться или не согласиться, смеяться или грустить, принимать либо нет юмор «Слова...» со мной, но и без меня.

О двусмысленностях (не путать их с темными местами) и не говорю... Полагал и о них, об одной лишь упомянул. И про настигаемую соколом лебедь, «который дотечаше» (кто? лебедь? сокол?), и про реку Стугну, что «не така ли» (вопросительно, утвердительно ли?) она подлая, наме­реваясь сказанное прежде темных мест (см. мою статью о них) развить. Не развил, не сказал, ни об этом, ни о другом многом. Они же, двусмыс­ленности, в «Слове...» есть, наличествуют, а уж из нашего времени глядя, видны и подавно. Но не до них, как оказалось, в этот раз. Так что пока что, пожалуй, без меня...

Герасимов И. Г. Украина, г. Донецк


Поделитесь этой статьей с друзьями
>