Языческое и христианское в «слове о полку Игореве» - Этнографический Донбасс
Menu

Языческое и христианское в «слове о полку Игореве»

В свое время ряд ученых, обращали внимание на синтаксическую неор­ганизованность предложения «спала князю умъ похоти, и жалость ему знаменiе заступи, искусити Дону великого». Тем не менее, в русле обще­принятого понимания эта фраза переводится, например, А. Черновым следующим образом: «обожгло князю ум желание, и страсть изведать Дона великого оказалась сильней знамения», несмотря на то, что подобный перевод, в общем-то произ­вольно, изменяет порядок слов оригинала.

Подобная перестановка слов должна четко аргументироваться по традиции, сложившейся в процессе изучения «Слова о полку Игореве», суть которой состоит в том, что на­рушение текста первых издателей должно серьезно обосновываться. Это первая проблема. Вторая состоит в том, что «жалость» в древнерусском не имела единственное значение «жажды, страстного желания».

В Словаре-справочнике «Слова о полку Игореве» даются примеры, которые, кстати, имеют следующие значения слова «жалость»:

  1. рев­ность, зависть
  2. досада
  3. горе, печаль; смятение.

Помимо этого, по­добный перевод делает Игоря героем, который сознательно противопо­ставляет свое эгоистическое желание славы, чуть ли не наживы Божьей воле, сознательно проявляет личностное начало, скорее личностный произвол, не обращая внимания на предостерегающее Божье знамение. Это обстоятельство кажется самым важным, так как оно противоречит всему духу эпохи Средневековья, которой принадлежит сказитель, т.е., по его же выражению, «былинам» (действительным событиям). В этом прослеживается модернизация поведения средневекового человека, и причины того, что Игорь не прислушался к предостережению, лежат го­раздо глубже. Для того, чтобы это показать, рассмотрим данную фразу более пристально.

В 1838 г. И.М. Снегирев, профессор классической филологии, этно­граф и археограф, издал «Русский исторический сборник», в котором было и «Слово о полку Игореве». Поэма была представлена без перевода на современный ему язык. Изменения Снегиревым были внесены в ос­новном пунктуационного характера, но, исправив пунктуацию, Снеги­рев дал тем самым иное прочтение ряда мест памятника.

Рассматриваемое нами место в его издании (имеются косвенные до­казательства того, что на такое прочтение Снегирева навел Пушкин) на­писано так, что точка (пауза) должна стоять после слова «заступи», а не после «Дону великаго». Таким образом, получается следующий вариант данного места: «спала князю умь похоти, и жалость ему знамение засту­пи. «Искусити Дону великаго хощу бо, рече, копие преломити конець поля Половецкаго съ вами, Русици, хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомь Дону». Переставив точку, точнее, перенеся паузу, Сне­гирев вышел из трудного положения, в котором оказались переводчики и до него и после, причем мы видим, что синтаксическая конструкция не вызывает при данном прочтении недоумения. Однако Снегирев не дал никаких комментариев к своей трактовке, а комментарии здесь со­вершенно необходимы. Ведь если мы переведем теперь эту фразу с уче­том того, что «жалость» понимается в значении «горе, печаль;», то по­лучится: «Страсть князю ум охватила и печаль ему предзнаменование заслонило». Иными словами, печаль, навеянная затмением, была засло­нена самим же затмением. Здесь кроется тот самый оттенок, который значительно углубляет поведение князя Игоря в ситуации встречи с во­лей Божьей. Какова же эта ситуация? Если верно наше предположение о значении слова «жалость», то Игорь, наблюдая солнечное затмение, испытывает печаль и, следовательно, не воспринимает его как доброе предзнаменование, несмотря на то, что отношение к подобному в Сред­ние века было двояким: «знаменья бо бывають ово же на добро, ово же на зло».

В подтверждение нашей трактовки нужно сказать, что А.Н. Робин­сон отмечает интересный факт: было двенадцать солнечных затмений за сто лет, которые предшествовали походу Игоря Святославича, и они совпали с годами смерти тринадцати черниговских князей рода Ольго­вичей. Разумеется, что сказитель знал о подобном факте, и можно пред­положить, что это знание, в качестве фонового, создает определенный контекст в описании им реакции князя на затмение. Не связать солнеч­ные затмения со смертью князей в то время вряд ли могли, слишком значительным событием было в Средние века это явление природы — все затмения фиксировались в летописях. То, что Игорь знал историю своих предков — само собой разумеется, и подразумевается сказите­лем, конечно. Помимо этого, сцена солнечного затмения, как говори­лось, зафиксирована в Ипатьевской летописи, и будет правомерным, на наш взгляд, обратиться к этому источнику в первую очередь, так как сказитель вершил свое повествование по «былинам», а более надежно­го источника о фактических событиях, нежели летописи, мы не имеем. Косвенно (по отношению к «Слову о полку Игореве») там говорится, что затмение было для Игоря знаком неблагоприятным. На вопрос князя к боярам: «Видите ли? Что значит знамение это?» — те отвечают: «Князь наш! Не сулит нам добра это знамение!»

Таким образом, Игорь, видя недоброе для него предзнаменование, испытывает печаль, но это же предзнаменование его избавляет от со­мнений. Почему? Дело здесь в том, что князь поступает так не для удовлетворения эгоистичного желания славы вопреки Божьему знаку, не из-за гордыни. Просто причины его поступка кроются в типично­сти героического поведения в подобных случаях, свойственного герою эпопеи архаической. Подобное поведение характерно описано словами А.Ф. Лосева, который утверждал, что античность основана на соедине­нии фатализма и героизма: «Если бы я знал, как Судьба обойдется со мной, то поступал бы по ее законам. Но это не известно. Значит, я все равно могу поступать как угодно. Я — герой». Эти слова, сказанные по отношению к античным героям, можно отнести и к Игорю, вообще их можно считать неким архетипом героического поведения. В Ипатьев­ской летописи, кстати, зафиксировано именно такое отношение князя к предзнаменованию, читаем: «Игорь же отвечал: «Братья и дружина! Тайны божественной никто не ведает, а знаменье творит бог, как и весь мир свой. А что нам дарует бог — на благо это или на горе нам — это мы увидим». Однако в «Слове о полку Игореве» подобное поведение явле­но нам в несколько ином виде. Архетипическое героическое поведение доведено здесь сказителем до своей предельной точки. Дело в том, что Игорь «Слова…», видимо, совершенно однозначно понимает суть пред­знаменования как зловещую для него и для его войска, он трактует знак Божий как ясное указание на то, что русичи движутся к поражению. В самом деле, мы с полной отчетливостью слышим это в словах князя Игоря, обращенных к войску после затмения. Например, в переводе А. Чернова они звучат так:

Ну и молвил Игорь дружине своей:

— Братие и дружина!

Лучше в поле пасть,

чем в полон попасть!

Сядем же, братья,

на борзых коней —

хоть посмотрим на синий Дон.

То есть выбор, который оставляет Игорь и себе, и своему войску, как мы видим, совсем невелик — либо смерть, либо поражение. Не идет здесь речь даже о победе: «…хоть посмотрим на синий Дон», — говорит Игорь. И далее в том же переводе читаем:

— Хочу, — сказал, — копье преломить

О край Половецкого поля.

Хочу, — сказал, — голову сложить,

Либо шлемом Дону испить

С вами, русичи!

Здесь не идет речь о возвращении домой даже, важно либо умереть, либо совершить подвиг и достичь цели своего похода — выбор, типич­ный для героя архаической эпопеи, в которой свершение подвига, не­смотря ни на что, является императивом, лишь это может быть важным для подобного типа героя. Кстати, данное место нуждается в некотором уточнении. Сам же А. Чернов в примечаниях к своему переводу добав­ляет: «здесь любо может читаться не только как союз «либо», но и как наречие «любо», и если дать обобщающий перевод всего фрагмента, ка­сающегося солнечного затмения, с учетом поправки, данной Снегире­вым, а также с учетом варианта перевода «любо», данного А. Черновым, то мы получим следующее: «Страсть князю ум охватила и печаль ему предзнаменование заслонило. «Вкусить Дона великого хочу ведь (т.е. совершить подвиг), — говорит, — копье преломить о край поля Поло­вецкого с вами, русичи, хочу (пусть и) голову сложить, а сладко (все же было бы) испить шлемом Дона» (объяснительный перевод наш. — А.Г.).

Данный отрывок в таком прочтении, пусть и гипотетическом, име­ет явную, разительную параллель с немецкой героической эпопеей XII в. «Песнь о Нибелунгах», написанной, кстати, немного позже «Слова о полку Игореве». Данная параллель объясняет наше предположение о том, что затмение могло заслонить Игорю печаль. Там Хаген из Тронье, как мы помним, несмотря на подтверждение зловещего пророчества ве­щих дев, не отказывается от поездки к Этцелю и даже разбивает ладью, на которой бургунды переправились через Дунай. В этом выражается его готовность принять свой жребий, которая вытекает из веры в Судь­бу, в способности принять ее как должное и смело идти ей навстречу. Оттого он и не задумывается о последствиях своих действий — чему быть, того не миновать. В каком-то смысле и Хаген, и Игорь, видя недо­брые предзнаменования, как-бы даже провоцируются ими на достиже­ние поставленных целей, ибо так должен вести себя герой архаической эпопеи — не корректировать свои действия согласно пророчествам, но принимать их как высший знак, определяющий его дальнейшую судь­бу, и принимать этот знак как должное. Эта позиция хорошо описана А. Гуревичем: «…знание судьбы не повергает героя в фаталистическую апатию и не побуждает его пытаться уклониться от грозящей ему гибе­ли, напротив, будучи уверен в том, что выпавшее ему в удел неотвра­тимо, он бросает вызов судьбе, смело принимает ее, заботясь только о посмертной славе». Несмотря на то, что эти слова относятся к героям скандинавских сказаний «Старшей Эдды», их можно, в общем-то, отне­сти к Беовульфу и Ахиллу, к Хагену и к Зигфриду «Песни о Нибелунгах», к Игорю и к Бюрхтноту «Битвы при Мэлдоне».

Отсюда следует вывод, что обвинять Игоря в том, что он пренебре­гает предзнаменованием из-за личного произвола, который он ставит выше Божьей воли, сводить причину поражения Игоря к тому, что он впадает в величайший грех — гордыню, как указывает, например А. Ужанкин, было бы несколько скоропалительно. Игорь поступает так не по личному произволу и не из гордыни, а действует как типичный архаический герой, который, разумеется, не лишен горделивости, но это не есть еще «гордыня» — смертный грех в христианском контексте, это скорее инерция языческой гордости. Гордости, которая, в свою оче­редь, берет начало в тумане мифологических времен, времен борьбы с воплощенным злом, борьбы с так называемыми хтоническими чудови­щами. В случае с Хагеном необходимо также добавить, что он, наряду с Брюнхильдой, является фактически стопроцентным представителем архаического эпоса варварской поры, он как бы взят из древних времен и вставлен в феодально-рыцарскую эпоху без всякой попытки адапти­ровать его к этой эпохе, без всякой попытки высказать свою оценку, свое объяснение невероятным для мира рыцарского Средневековья поступ­кам. Поэтому столь разителен его контраст с героями древненемецкого памятника, с его фоном. Это хорошо иллюстрируется, на примере пер­вой брачной ночи Гунтера и Брюнхильды «Песни о Нибелунгах», когда вторжение архаического мира в мир куртуазности завершается неверо­ятно — прославленный король Бургундии Гунтер оказывается подвешен на крюк и проводит всю ночь в этом положении. Эта ситуация гротескна и поразительна.

С князем Игорем ситуация несколько иная — здесь нет резкого кон­траста, ибо цели сказителя «Слова о полку Игореве» несколько иные, нежели цели древненемецкого сказителя. Если последний проделы­вает скорее обобщающую работу, совмещая в едином произведении разновременные сказания, соединяя при этом несходные между собой культурные пласты и создавая особый мир, скрепляющий воедино три эпохи истории Западной Европы — варварской архаики, Великого пе­реселения народов и зрелого Средневековья (что прекрасно раскрыто А. Гуревичем в его исследовании хронотопа «Песни о Нибелунгах»), то перед сказителем древнерусским стоит принципиально иная задача. Он должен вести сказание по «былинам», но с безусловной опорой на «без­личное непререкаемое предание», что заставляет его творить произве­дение с принципиально иными структурой и содержанием. Потому в его сказании возможно критическое отношение к поведению князя Иго­ря, а уточняя и расширяя — критическое отношение к типу поведения, свойственному архаическому герою. Тем интереснее тот факт, что эту критику сказитель вкладывает, в частности, в уста Бояна, который воб­щем-то, как было сказано ранее, должен был бы приветствовать такое поведение. Тем весомее и авторитетнее становится осуждение образа действий князя Игоря. Действительно, обратимся к тексту памятника, где сказитель приводит пример того, как Боян воспел бы поход Игоря:

— Не буря гонит соколов

в те поля широкие —

стаи галок стелются

к Дону Великому!

Иными словами, с точки зрения Бояна, Игорева рать — не более чем «стаи галок», то есть действия Игоря фактически профанируют древнюю героику, профанируют, так как времена подобных одиночных подвигов прошли. Христианство наряду с идеей личного спасения принесло так­же идею соборности, и, спасаясь лично, человек в социальной мирской жизни обязан был в то же время мыслить себя частью единого организ­ма, частью тела Христова. И характерно то, что слова Бояна, древнего барда, исполнителя хвалословий, вводятся сказителем для осуждения попытки вернуть в изменившийся мир архаическое, языческое воспри­ятие героизма. Фактически Боян у сказителя оказывается способным постичь изменения в духовной культуре русского народа, будучи сопри­частным Вечности. Тем самым в «Слове о полку Игореве» мы видим, что сказитель считает христианство Киевской Руси органической частью ее исторического процесса, и неправильным было бы видеть в древнерус­ском памятнике некий языческий «ренессанс», как считает, например, Б. Рыбаков и многие другие исследователи «Слова…».

Городеский А. Н. Украина, г. Донецк



Поделитесь этой статьей с друзьями
>